Русские самовары А.А.Лобанова

Садовод Летнего сада

 

 

Все люди, находившиеся в Ленинграде во время Великой Отечественной войны 1941-1945 годов, безусловно, участвовали в обороне города.

Я расскажу вам об участии в обороне Ленинграда работников Летнего сада.

Было уже начало самого настоящего лета, а посадка цветов в Летнем саду весьма задержалась, поэтому пришлось ее производить в воскресный день - 22 июня.

Закончив посадку цветов в партере на берегу Лебяжьей канавки, на старинном рисунке знаменитого зодчего Леблона, я и другие работники сада, восторгаясь удачной работой, шли в сторожку на обед.

Проходя мимо павильона Росси, мы услышали из приемника радио, находившегося на здании павильона, тревожные призывные гудки и сообщение о том, что сейчас будет говорить тов. Молотов. Мы остановились и вскоре услышали сообщение тов. Молотова о начале войны с Германией. И мы пошли далее к сторожке, уже омраченные думой об ужасах войны.

Посадка цветов в партере была настолько хороша, что, несмотря на начавшуюся войну, мне было предложено рассказать по радио о составе высаженных цветов. По радио я точно рассказал, что в центре главного рисунка был посажен уже цветущий темно-фиолетовый гелиотроп, и окаймлен серо-зеленоватой цинерарией маритима и сантолином. По обочинам всего партера вдоль дорожек широкой лентой была посажена голубая лобелия с окаймлением ее седумом. Все это создавало скромный и вместе с тем изумительно нарядный и приятный вид.

Молодые работники садов уходили на войну, а меня пригласили в Управление культурно-просветительного отдела и предложили принять и Михайловский сад.

Дирекция сада вывесила объявление, что фотосъемки и зарисовки в саду воспрещены, а работникам сада строго-настрого приказано обо всех нарушителях указанных правил немедленно сообщать руководителям сада.

Война! Вместе со страхом и ужасом войны в саду происходили иногда и весьма курьезные случаи, вплоть до юмора.

Как-то рано утром работники сада увидели, как в сад вошли три гражданина - двое в штатском и один в военной форме. Работники сада, глубоко возмущенные нападением на нас Германии, и помнящие строгий приказ дирекции, наблюдая за вошедшими, заметили, что те достали какую-то бумагу и начали на ней что-то записывать и зарисовывать.

Одна из работниц, Ф. Дмитриева, немедленно отыскала меня и сообщила мне о происходящем. Я вместе с ней отправился к месту нахождения указанных граждан. Подойдя к ним, я спросил, кто они такие и что записывают. Посмотрев на меня, они с усмешкой сказали, что они не находят нужным говорить мне, кто они такие и чем занимаются. Я сообщил им распоряжение дирекции сада. В ответ на это они сказали мне, что имеют особое распоряжение. Тогда я попросил показать мне их документы. Они спросили меня, кто я такой. Сказав, что я садовод, я предложил им пройти в контору сада. И от этого моего предложения они также отказались, добавив, что они военные и вооруженные, и что я с ними ничего сделать не смогу. Я сказал им, что недавно слышал, что в Ленинграде пойманы немецкие шпионы в форме наших милиционеров, спустившиеся на парашютах. После чего дал три условных свистка и пояснил, что сейчас вызову из Комендантского управления наряд для их ареста. На мой свисток сбежались все подметавшие Летний сад сторожа. Объяснив последним, в чем дело, я предложил им окружить подозрительных граждан.

Наша старая храбрая бабка Марья Степановна Кудряшова (ей было 76 лет) закричала на них: ?Показывайте садоводу документы, а то вот как начнем вас метлами хлестать, так все глаза выбьем! ? Мы все нервничали, а они спокойно стояли и улыбались. Я попросил молодую работницу сада Нину сбегать в контору и позвонить в комендатуру, чтоб вызвать наряд для взятия задержанных граждан. Услышав мое распоряжение, подозрительный гражданин в военной форме сказал своим штатским товарищам, что номер, названный мною правильный, и спросил меня, почему я собираюсь звонить именно туда. Я ответил, что есть такая договоренность. Тогда меньший из штатских, похлопав меня по плечу, сказал: ?Ну, здорово же у вас поставлено дело. Молодец! Придется показывать документы?.

Первым показал свой документ военный. Это был начальник Дзержинского укрепленного района майор Коробицын. Второй - председатель Дзержинского райсовета Горбунов. Тот, что хлопал меня по плечу, оказался председателем Ленеинградского совета Попковым. Посмотрев документы, я извинился, что потребовал документы, потому что никогда раньше их не встречал. Все трое сказали нам: ?Вот если все так будут охранять свои посты, то немец к нам не попадет!?

Потом они рассказали, что в саду будут рыть траншеи - укрытия от снарядов. Дня через два, утром, со стороны Инженерного замка в сад вошло много военных. Сторож, Анастасия Виноградская, увидев военных, немедленно сообщила об этом мне. Пришедший с военными председатель Дзержинского райсовета тов. Горбунов узнал меня, и, указав на военных, сказал, что они будут рыть траншеи. Я спросил, где. Тов. Горбунов, показав на одного из военных, заявил, что, поскольку тот подполковник, то знает, где рыть. Я ответил, что, где рыть, он, возможно, и знает, но где рыть траншеи и при этом не губить деревья он не знает. Военный, назвавшись подполковником Приваловым, согласился со мной и, смеясь, назвал меня ?маршалом сада? и объявил, что рыть траншеи будут только по согласованию со мной.

Вероятно, подполковник рассказал о нашем разговоре в своей войсковой части, так как на следующий день меня отыскал другой военный, назвавшийся капитаном Конюшковым. Прибыв в сад, он отыскал меня, и сообщил, что привел команду для рытья траншей, и с усмешкой добавил, что места для рытья траншей ему предложено согласовывать со мной, как с маршалом сада. И так ежедневно, пока все траншеи не были вырыты, места для них согласовывали со мной.

Устраняя многие неразрешенные в саду действия, установить полный порядок в саду не удавалось, так как сторожей в саду оставалось мало, а шалунов и безобразников было весьма много.

Очень большая и постоянная борьба велась с перебегавшими с места на место футболистами и волейболистами. Все они вытаптывали газоны, ломали кусты и ударяли мячом по скульптурам.

Искоренить запрещенные к этому времени фотосъемки, и зарисовки также было невозможно. Однажды, скашивая засохшую траву, я увидел трех молодых людей, прислонившихся к скульптуре для фотосъемки. Я подошел к ним и объявил о вывешенном объявлении. Уверив, что вполне этому подчиняются, они отшли от скульптуры. Ровно через неделю я получил по почте фотокарточку со своим изображением с запиской: ?Извините дедушка, что мы тебя засняли?. Наверное, они сделали это, укрывшись за толстыми деревьями.

Много и других безобразий происходило в саду. Как-то в воскресенье сторож Кудряшова сказала, что на газоне у Лебяжьей канавки разлегся военный с целой семьей.
- Почему же ты не попросила его сойти с газона?
- Я сказала ему, что на газоне лежать нельзя, а он мне показал револьвер: молчи, говорит, и не кричи, я, мол, НКВД!

Я отправился вместе со сторожем к месту событий, и предложил «отдыхавшим» встать с газона и сесть на скамейку. Военный заявил, что не встанет, так как лежа ему удобнее наблюдать за какими-то преступниками. Заявив ему, что он плохой работник НКВД, раз рассказывает об этом всем, я вторично предложил ему встать. Он опять отказался подняться. Тогда я сказал ему, что сейчас позвоню в НКВД, чтоб они прислали уполномоченного для проверки документов. Он тут же поднялся и стал просить меня, чтоб я не звонил.

Много-много всяких случаев было в саду - всех и не перечесть.

Имущество дворца-музея Петра I было перевезено в Исаакиевский собор, туда же переехала контора дирекции сада и научные сотрудники музея. Неоднократно разбивавшиеся вблизи дворца бомбы и снаряды разбивали стекла, а иногда и целые рамы. В павильон Росси попал снаряд и разрушил часть его со стороны Мойки.

Осенью сад заняли войска. В помещении дирекции и сторожке разместились военные. Нам предложено было перебраться в Михайловский сад. Мне и работнице Виноградской разрешено было приходить в Летний сад днем для ухода за насаждениями и возможной уборки сада.

В Михайловском саду траншеи рыли команда ПВО и население. В части же сада, примыкающей к церкви, тоже разместилась войсковая часть.

Первая бомба, которую я видел, с визгом упала во второй дом на набережной реки Мойки, у Поля Жертв Революции. Потом бомбы стали падать в Летнем и Михайловском садах, на Площади Жертв Революции, в дома на набережной Фонтанки и многие другие места. Бомбы, падавшие на что-либо твердое: в здание, на панель, в набережную или большое дерево, взрывались, разрушая поблизости все окружающее. Бомбы, падавшие на газоны, иногда взрывались, выбрасывая вверх землю и делая большие воронки, а иногда, проделывая небольшие отверстия, уходили глубоко в землю, не разорвавшись. Неоднократно в Летнем саду эти бомбы пытались доставать, но тщетно: рыли на глубину до пяти метров, а ниже - плывун - и достать не удавалось.

Однажды я и другие работники сада обедали в павильоне Росси в Михайловском саду, вдруг почти одновременно с трех сторон павильона на расстоянии 10-20 метров упали и взорвались три бомбы: одна на дорожке, другая в дерево, третья упала в Мойку. Павильон качался из стороны в сторону, и мы все упали на пол. Прошло минут пятнадцать, мы стали немного приходить в себя, осмотрелись и не нашли бабку Марию Кудряшову. Тут мы услышали смех работницы молодой Нины, которая указывала нам на торчащий из-под стола зад бабушки Марьи. Оказалось, что она, упав на пол, голову свою спрятала под стол. Тут, конечно, мы все рассмеялись.

Все это происходило весьма быстро. Сказав, что далее оставаться нам в павильоне нельзя, я предложил укрыться в ближайшую траншею. Это была самая большая и лучшая траншея, подготовленная под лазарет. Она находилась между павильоном Росси и Русским музеем, на краю поляны, рядом с самым большим дубом в саду.

Только мы успели войти в траншею, как вдруг рядом с нами раздался оглушительный взрыв, и нас всех по шейку затопило водой. Вода как быстро появилась, так быстро и ушла. В этой траншее было два выхода. Немного опомнившись от ошеломившего нас ужаса, мы вышли наверх, и увидели в конце траншеи, у второго выхода, тот самый большой дуб, выброшенный бомбой из земли. Итак, мы в этот день дважды пережили ужасный страх. По счастливому случаю никто из нас не пострадал, только все сильно промокли. Мы вернулись обратно в павильон Росси, затопили печурку и начали подсушиваться.

Мы с Виноградской ежедневно ходили в Летний сад. Не имея возможности справиться с опадающей листвой вдвоем, я попросил военных помочь нам сгребать опадающие листья, объяснив им, что при падении зажигательных бомб на землю листва может загореться, взорвать кучи снарядов и уничтожить весь старинный уникальный сад. Они охотно согласились и вместе с нами стали сгребать листья.

- Война войной, а жизнь жизнью, - думал я, натыкаясь на прижавшихся друг к другу на скамейке лейтенанта и врача стоявшей в саду войсковой части. При моем к ним приближении они отодвигались друг от друга. Я иногда говорил им: ?Женитесь уж, раз полюбили друг друга?.

Однажды утром, зайдя в Летний сад, я увидел, что в ночью в сад приехало еще несколько очень больших грузовых машин. Оказалось, что это мостовики. Подойдя ближе, я увидел, что одна из них, видимо, пятясь задом, заехала на газон и повалила 16-сантиметровый хороший клен. Меня это так возмутило, что я сразу же побежал в павильон, где находились военные, и громко закричал: ?Что вы, товарищи делаете, защищаете или разрушаете?!? Сказав им, что мы должны беречь наше уникальное государственное добро, а не уничтожать, я предложил им этот клен сейчас же восстановить. Привязали на высоте трех четвертей роста клена трос и три проволочные расчалки. Привели в действие машину, и она, двигаясь вперед, поставила клен на место. Расчалки прикрепили к трем ближайшим деревьям, а трос сняли. Клен прирос. Он стоит и по сей день на газоне у хозяйственного двора со стороны Инженерного замка.

Хлеба стали давать мало: рабочим - 250 гр., а служащим и иждивенцам - по 125 гр. Водопровод не действовал. Всюду на Неве, Фонтанке, Мойке и канале Грибоедова голодные, еле передвигавшиеся люди спускались на лед, черпали из прорубей воду ведрами, чайниками и кастрюлями, пили ее и несли или везли на детских санках к себе домой. Света тоже не было, и весь город ночью во мраке почти совсем утихал и засыпал. Но вдруг упавшие где-либо бомбы, снаряды или ?зажигалки? нарушали покой. Разрываясь, они создавали сплошной ужас, вместе с грохотом рушащихся зданий слышались крики и стоны погибающих людей.

Иногда такие ужасы продолжались всю ночь. Выли сирены. Еле держась на ногах, а иногда ползком, торопились люди в укрытие. Потом трубили отбой, и кто как мог выбирались из укрытий.

На Неве стояли обмерзшие льдом большие и малые суда. Улицы и набережные почти не расчищались. Многие дворы почти сплошь представляли собой уборные и свалки всякого мусора. Много умерших на улицах людей так и оставались лежать, так как их родственники находясь в таком же положении, не имели возможности их разыскивать. На углу Невского и Фонтанки долгое время стоял автобус, под которым лежали замерзшие люди. Тяжело было на это смотреть, но помочь никто не мог. На улицах вдоль стенок домов стояли большие очереди в магазины за пайком.

Иногда упавшая в Неву или Фонтанку бомба убивала или оглушала находившуюся вблизи рыбу, которая всплывала кверху брюхом. С горечью в сердце смотрели голодные люди на эту рыбу, но достать ее были не в силах. Были, конечно, и счастливые случаи, когда рыба проплывала рядом со спусками к воде, и ее ловили, но такое бывало весьма редко.

Работая в Ленинграде, постоянное местожительство я имел в ближнем пригороде - поселке Ольгино, куда я ездил ежедневно. Но поезда стали ходить плохо и не по расписанию, а в зависимости от военных действий. Идешь, бывало, на вокзал, вдруг - тревога, взрывы снарядов или бомб, иногда - вблизи тебя.

Однажды, торопясь на вокзал по Литейному мосту, я услышал визг снаряда, который упал в воду у моста позади меня. Я и все идущие впереди меня быстро побежали в строну вокзала, но вскоре услышали несколько разрывов снарядов у вокзала и увидели людей, бегущих со стороны вокзала нам навстречу. Я приостановился и, подумав, куда лучше идти, решил все же идти к вокзалу. На углу ул. Лебедева и Комсомола лежала убитая стрелочница трамвая. Стараясь держаться поближе к стенам здания, я побежал к вокзалу по улице Комсомола. У памятника Ленину в нескольких местах лежали убитые и барахтались раненые. Я, как ошалелый, пробежал прямо на платформу и вскочил в стоявший там поезд. Промчавшись почти по всем вагонам и никого в них не встретив, я вышел из поезда; тут я заметил, что кто-то в конце платформы открыл люк и спустился в него. Я побежал туда, открыл дверцу, увидел внизу людей, и тоже спустился к ним. Обстрел, тем временем, продолжался. Через несколько минут люк открылся и что-то с грохотом и шумом свалилось к нам вниз и облило всех находившихся в помещении чем-то жидким. Все молчали. Когда дали отбой, мы открыли дверь и обнаружили, что мы все грязно-белые. Помещение было маленьким. В нем нашли убежище служащие дороги, милиционеры и несколько пассажиров. Последней в нашу траншею, не разглядев ступеней, свалилась бабушка с большим кувшином простокваши, которую она несла в детские ясли. Один из нас начал старуху ругать, а другой сразу возразил ему, что она, как и все мы, спасала свою жизнь; виновата не она, а война.

Бывало, придешь на вокзал, спрашиваешь, когда пойдет поезд, - говорят, - не знаем. Подождешь часа два-три, и пойдешь пешком, а поезд по пути пройдет мимо тебя. Или отвечают, что поезд пойдет скоро: ждешь-ждешь, а потом скажут, что поезд не пойдет вовсе, и опять идешь пешком. Мученьем было и ездить в поездах. Ходили они один-два раза в день. Набьется народу столько, что еле влезешь, и тут объявляют, что ввиду военных обстоятельств поезд не пойдет, и все, вспотевшие, вылезают обратно и опять идут пешком. Потом движение поездов совершенно прекратилось. Трамваи тоже остановились. Я ночевал в холодном павильоне Росси в Михайловском саду. За недостатком питания, я при громе орудий, разрыве бомб и снарядов, два или три раза в неделю ходил пешком в поселок Ольгино подкормиться плодами и ягодами, выросшими в моем придомном саду. Повидав жену, Марину Илларионовну, вязавшую для воинов носки, и сына Андрея, завуча Ольгинской школы, утолив голод, и набрав с собой плодов и ягод, я возвращался на работу в Летний и Михайловский сады.

Идя домой и возвращаясь с работы, я видел много людей, погибших от голода и убитых вражескими снарядами и бомбами. Тела валялись на дорогах и у стен зданий. Почти всю зиму не убирали шофера, который замерз и сидел около своей машины у Новой деревни. Много встречалось людей, еле-еле передвигая ноги тащивших на фанере или на санках, своих родственников в морг или на кладбище. Сколько людей, шатаясь, как тени, опираясь на стены зданий, бродили по улицам в поисках пищи. Многие из них заходили в сады, и садясь или ложась на землю столовыми ложками или вилками выкапывали корни одуванчиков и ели их. Многие из них, не имея сил подняться, там же и умирали. По утрам приходила команда МПВО и уносила их в морг, в церковь на канале Грибоедова угол реки Мойки.

Многих приходилось уговаривать не рубить садовые деревья на дрова и не обдирать кору на леченье от цинги и поноса. Некоторые из них в экстазе борьбы со смертью угрожали зарубить топором, зарезать ножом, заколоть вилкой. Много терпенья и энергии требовалось для уговоров некоторых разбушевавшихся посетителей сада. Только удовлетворение их требований успокаивало их, и они уходили.

Дрова и кора заготавливались нами из разбитых деревьев для отопления сторожки и нужд работников сада. Часть заготовленного приходилось отдавать находившимся на краю гибели посетителям. Не удержать было слез при виде лежавших на траве голодных живых и мертвых людей. Я думал: вот если бы вместо этих декоративных деревьев в садах и парках Ленинграда и по обочинам дорог росли бы плодово-ягодные растения, то многие бы люди спасли свою жизнь. Ведь моя семья и другие люди, жившие в Ольгино, имея придомные сады, добавляли к голодному пайку плоды и ягоды и не умирали с голоду. Мне вспомнилось, что и в деревне в Рязанской губернии, откуда я родом, в годы засухи и других бедствий люди питались плодами и тоже не умирали от голода. Тогда и после я на всех собраниях, везде и всюду доказывая рентабельность плодов и ягод, я стал предлагать вместо чисто декоративных деревьев и кустарников сажать плодово-ягодные растения.

Около семи часов вечера шестого апреля 1942 года прямо в Летний сад было сброшено несколько корзин с зажигательными бомбами. Некоторые из них упали на кучи сложенных снарядов. Снаряды начали взрываться и стрелять во все стороны. Погибло много людей, которые в это время находились в окружности сада. Этот момент застал меня у ворот сада со стороны Инженерного замка. Услышав в саду разрывы, я выбежал за ограду, и лег за гранитный цоколь решетки сада.

Весной 1942 года начали производить очистку дворов и улиц. 10 апреля 1942 года директор Летнего сада Н.Я. Крылов предложил мне восстановить разрушенный сад Дворца пионеров и подготовить его к открытию в нем гуляний и спектаклей. Я согласился. Утром следующего дня я отправился в сад Дворца пионеров и увидел, что в него упало несколько бомб, разбито и поломано много деревьев и кустарников. Разрушен большой летний круглый театр, на его месте, кроме массы деревянных и железных обломков, огромная воронка. В сад были привезены снятые с Аничкова моста две скульптуры коней с витязями.

Работы по восстановлению надо было выполнить спешно. Тут же в блокноте я набросал план восстановления. Вскоре из дворца вышла комиссия по восстановлению сада в составе зампредседателя Ленгорсовета тов. Федоровой Е.Т., замначальника Культурно-просветительного управления тов. Речинского П.И., директора Дворца пионеров Штейнгарда Н.Н., директора Летнего сада Крылова Н.Я. Составленный мною план комиссия одобрила и утвердила. Разбитый театр был разобран и порезан на топливо для будущего ресторана в саду, а в воронку собран весь валявшийся в саду мусор. Потом с газонов было собрано некоторое количество земли и на месте театра разбита клумба. Эта клумба существует и по сей день напротив буфета. Затем были убраны поломанный и разбитые деревья и кусты, залечены и приведены в порядок все остальные. Приведены в порядок садовые дорожки, выравнены и засеяны травой газоны, устроены и засажены цветами клумбы. Скульптуры коней Клодта спущены в специально вырытые ниши, обмазаны тавотом, зашиты досками, засыпаны землей и засеяны травой. Трава взошла, и описанные укрытия выглядели как естественные курганы. Гуляющие в саду и не подозревали, что в этих курганах скрыты клодтовские скульптуры.

Работы по восстановлению сада проводились под моим руководством военными. Работали дружно, стремясь к поставленной цели - восстановление сада отдыха. Во время обстрела этого района работы прекращались по несколько раз в день. Работы по восстановлению садовых построек производились учащимися ремесленных училищ под руководством директора сада Барского. Сад был готов к открытию в назначенный день. За успешное проведение указанных работ всем участникам подготовки сада в приказа Управления по делам искусства Исполком Ленгорсовета №132 от 20 июня 1942 года была объявлена благодарность.

В начале лета 1942 года воинские части освободили Летний сад. В обоих садах (Летнем и Михайловском) работникам учреждений было разрешено производить посадку овощей. Трудно было совладать с огородниками: хотя им и были отведены места для посадки овощей, они, не удовлетворяясь отведенными местами, самовольно лезли копать где попало, портя при этом корни деревьев и кустов. Народ был голодный, злой, и на всякие замечания чуть не каждый раз угрожали лопатой. Круглая клумба на главной аллее летнего сада вблизи памятника Крылову была засеяна овощами: в середине клумбы - три кочна капусты, далее несколько рядов свеклы, и окаймление бордюром из моркови.

Однажды вечером осенью 1942 года я ехал домой, и вдруг на выезде из Новой деревни наш поезд осветился необыкновенно ярким светом. Машинист пустил поезд на всю скорость, и мы, сидевшие в поезде, смотрели на летевший над нами и освещавший нас прожектором самолет. Все в страхе ожидали сбрасывания бомбы, и так мы необыкновенно быстро доехали до Лахты. Поезд резко остановился, и кто-то крикнул: «Вылезай, беги!». Все поспешно, давя друг друга, вылезли из вагона и разбежались в разные стороны, дальше от состава. Я побежал домой, поезд остался стоять на станции, а аэроплан полетел дальше. Это был какой-то ужасный страх.

В сентябре и октябре 1942 года в Летний и Михайловский сады приходили рабочие табачной фабрик им. Урицкого, собирали листья и увозили их на фабрику. Они говорили нам, что листья идут в смесь с табаком.

7 ноября 1942 года дали свет, вскоре пошли и трамваи.

Маленькое подспорье с огородов, да и с большой земли немного ободрило людей.

Много пришлось переживать ужасов войны, но оглушительные выстрелы из больших орудий с площади жертв революции содрогавшие всю окружность, внушали бодрость и уверенность в победе.

18 января 1943 года была прорвана блокада, и жизнь в Ленинграде оживилась надеждой на скорое полное освобождение от блокады. Люди стали веселее.

Весной 1943 года под моим руководством был восстановлен сад «Буфф». Вырезаны и убраны засохшие и разбитые деревья, устроены и засажены цветами клумбы и рабатки, перекопаны и засеяны травой газоны, приведены в полную исправность дорожки и площадки, восстановлены частично разрушенные здания театра и буфета. Сад был открыт днем для гуляний, а вечером для устройства концертов.

Весной же 1943 года была восстановлена вся территория вокруг домика Петра I на Петроградской стороне. С правой стороны домика был создан маленький партер с зеленым газоном, окаймленным широкой лентой разных цветов.

Был и такой курьезный случай.

В начале июля 1943 года на хоздвор Летнего сада быстрой походкой вошел очень прилично одетый гражданин, который громко поинтересовался, кто здесь старший. Ему ответил, что старший здесь садовод Лобанов. Тогда он потребовал позвать этого Лобанова немедленно. Работница сада Кудряшова нашла меня в павильоне Росси и сообщила, что пришел какой-то товарищ и кричит вас к себе.

Не успел я войти на хоздвор, как стоявший там товарищ спросил у меня: «Ты здесь старший?» И, получив утвердительный ответ, стал кричать: «Почему у тебя в саду валяются кучи камней? Безобразие! Надо их немедленно вывезти из сада или зарыть!» Выслушав эти последние слова, и, обидевшись на его крик, я спокойно, с усмешкой сказал ему: «Зачем нам закапывать камни, когда мы скоро собираемся укладывать их на свои места». Тут он немного поостыл, и сообщил, что он начальник управления по делам искусств Загурский. Тогда я извинился, что не знал его, и рассказал ему подробно, что эти камни изъяты из грунта при рытье траншей и укрытий для скульптур, и что они аккуратно сложены на газонах. Они чисты и никому не мешают, а при восстановлении сада опять пойдут на свои места.

Спокойно выслушав меня, он предложил мне пройти по саду. Мы обошли весь сад, и я показал ему все воронки, где упали и взорвались бомбы, и где они не взорвались, а ушли глубоко в землю - в плывун. Показал и разбитую набережную Фонтанки и павильон Росси, и Дворец Петра I, и чайный домик с разбитыми стеклами и вырванными рамами. Осмотрев все, он сказал: «Ну что делать, война!» И очень вежливо попрощавшись, ушел.

На следующий день утром в сад пришел молодой человек в военной форме, представился мне корреспондентом центральной «Правды» Рудневым, и сообщил, что накануне был на заседании Исполкома Ленсовета, где слышал отчет тов. Загурского о посещении Летнего сада. Поэтому он и пришел узнать, как у вас в саду дела. Я ему рассказал, какие ведутся работы в саду, показал некоторые повреждения. Поведал, что я живу в Ольгино, и как трудно мне ездить, а иногда и ходить пешком.

Через несколько дней я прочитал в московской Правде от 11 июля 1943 года статью Руднева «Лето в Ленинграде», в которой он, в частности, написал: «Летний сад даже в дождливый день прекрасен. Статуи убраны, и оттого сад выглядит не таким нарядным, а более суровым. Кое-где зияют воронки. Исчезли десятки старых деревьев, и много деревьев, расщепленных осколками снарядов. Но Летний сад не погиб, его спасла забота верных людей. Вот дуб, по преданию, посаженный самим Петром I, липы - иным из них по двести лет и более, - вяз, ясень, клен, каштан - богатство собрано тут и выращено веками! Много труда и забот вложил сюда старый друг растений Петр Кондратьевич Лобанов. В тяжелую зиму он не покидал сада, самозабвенно оберегая его, лечил больные деревья. Отлучался он домой на станцию Ольгино; туда и обратно шел семнадцать километров пешком по занесенной снегом дороге. Летний сад радует чистотой и здоровьем, аллеи подметены, газоны выкошены, нигде не видно мусора и сухих листьев, все это вовремя собрано и сожжено. Зеленеют огороды школьников, разбитые вокруг памятника Крылову, укрытого бревнами, в большую клумбу высажены цветы.»

Ко всем переживаемым мною ужасам войны прибавилось еще весьма большое несчастье: убило моего друга Льва Петровича Шишко. Накануне своей смерти, в субботу утром, при встрече на Лахтинском вокзале, он сказал мне: «Я чувствую себя скверно, как будто надо мной что-то висит и хочет упасть и раздавить меня». Я заметил на нем новый галстук, и, слегка улыбнувшись, спросил:

- Не собираешься ли ты сегодня к какой-либо в гости, и боишься, что тебя там убьют?

- Да, ты угадал, я сегодня пойду в гости, но не думаю, чтоб меня там убили.

Мы сели в поезд и, как всегда, доехали до Новой Деревни, там пошли на трамвайную остановку, доехали вместе до Летнего сада, я сошел, а он поехал дальше. В тот день, принимая работы по ремонту садовых дорожек, я задержался на работе на два часа против обыкновения, и приехав на вокзал в Новой деревне встретил сидевшего на скамейке в привокзальном садике Льва Петровича. Рядом с ним стоял предмет, завернутый в белую тряпку. Рассмеявшись, я сказал, что впервые вижу его с пакетом. Он, как-то тяжело вздохнув, отвечал, что действительно впервые в жизни едет с пакетом. Что он был в гостях у племянницы, которая где-то достала муки, угостила его напеченными лепешками, а остатки теста навязала свезти жене в этом самом завернутом в белую материю горшке, чтобы и она испекла и попробовала этих вкусных лепешек. В Лахте мы сошли с поезда, и он, ворча, что никогда даже портфеля не носил, а тут приходится ему нести горшок с тестом, отправился домой вдоль полотна железной дороги.

В воскресенье после обеда мы с женой пошли на огороды в деревне Бобыльской и на полпути услышали взрыв бомбы или снаряда, упавшего где-то поблизости, а затем увидели дымок где-то у полотна железной дороги в Ольгино. За время войны мы уже привыкли к таким взрывам и пожарам, и, не придав этому большого значения, продолжили путь. Окопав картошку, пошли обратно. У повстречавшихся нам людей спросили, не знают ли они, где упали снаряды в Ольгино. Они сказали, что убит и сгорел в своем доме профессор Шишко. Я остановился, и как будто во мне остановилась и вся жизнь. Я не помню, сколько времени я так простоял. Потом жена взяла меня под руку и повела домой. Когда мы пришли домой, я повалился на диван и долго плакал, приговаривая: «Злодеи, изверги, звери, зачем вы убили Льва Петровича?!»

Жена предлагала пойти посмотреть, но я, рыдая, отвечал, что не хочу видеть его убитым, а хочу навсегда помнить его живым. Спустя некоторое время я встретил невестку Льва Петровича, которая подробно рассказала мне об обстоятельствах его гибели. Он сидел в своем кабинете, и вдруг его жена, Вера Александровна, бывшая в соседней комнате, услышала в кабинете сильный удар и грохот. Открыв дверь, она увидела Льва Петровича сидевшим неподвижно за столом и державшимся за голову рукой; тут раздался второй сильный грохот, и все загорелось. Ее воздухом выбросило назад в свою комнату, и больше она ничего не помнила. Поскольку, это был воскресный день, на улице были люди, они вбежали в загоревшийся дом и вынесли Веру Александровну. Комната Льва Петровича была вся в огне, и попасть туда было невозможно. Когда приехали пожарные, горел уже весь дом, и спасти ничего не удалось. Дом вместе с трубами свалился в груду, горел и тлел целую неделю. Сгорело все имущество, погибла и вся большая библиотека. Потом нашли нижнюю часть туловища, снесли ее в больницу, а через несколько дней похоронили на Лахтинском кладбище. Потом, постепенно разрывая пожарище, находили разные части тела, их собирали в одно место, захоронили, огородили это место и поставили небольшой крест. Вероятно, взрывом снаряда Льва Петровича разорвало на части и разнесло в разные стороны. Вот что сделала несчастная война.

Лев Петрович Шишко был одним из первых награжденных медалью «За оборону Ленинграда.

22 июня 1943 года был призван на войну наш сын Андрей, директор Ольгинской школы. В августе того же года, защищая родину, он погиб в Синявинских болотах.

Осенью 1943 года, работая по вечерам и выходным, я восстановил находившийся по соседству в Ольгино запущенный сад Ленфронта - небольшой, но весьма ценный по составу растительности, в котором, кроме приведения в порядок имевшихся насаждений, было посажено сорок яблонь, сорок кустов смородины, сто кустов малины.

Искренне желая улучшения жизни трудящихся своей Родины, я потом два года везде и всюду говорил о необходимости частичной замены в населенных пунктах декоративных растений плодово-ягодными. Ссылаясь на некультурность населения нашей страны, многие возражали мне, говоря, что у нас и декоративные-то насаждения невозможно уберечь от несознательных вредителей. Тогда я на всех рассердился, создал проект частичной замены в городах декоративных растений на плодово-ягодные и послал его в Совнарком в Москву.

В своем проекте я указал, что посадкой плодово-ягодных растений мы, кроме целесообразного использования государственных средств и рабсилы, улучшим вид городов и населенных мест, получим свежие плоды и ягоды прямо с растений, которые без затрат средств на упаковку и распаковку, без загрузки транспорта, оправдают все расходы на озеленение населенных пунктов и дадут еще большую прибыль. И мы вместо декоративных насаждений, распускающих весной однообразную листву, висящую все лето без изменений, затемняющих в окна свет и солнце, которых в городах и без того мало, будем иметь невысокие раскидистые плодовые деревья, которые своим цветением весной создадут исключительную красоту и приятный аромат, а взамен опавших цветов появятся маленькие плоды, которые, постепенно увеличиваясь и меняя окраску, будут увлекать жителей городов и прочих населенных пунктов весь летний сезон. Вместо колючего кротегуса, ивы, крушины и других декоративных кустарников мы будем иметь кусты смородины, крыжовника, малины, а осенью получать с плодово-ягодных растений высококачественные продукты питания, которые создадут экономический эффект, ведущий к улучшению жизни трудящихся. Писал я и о том, что, работая в саду, вы полной грудью вдыхаете здоровый свежий воздух, физически непринужденно развиваете организм, отдыхаете умом от всяких дел и дум, с большим интересом наблюдаете ежедневное изменение всего произрастающего в саду; слушаете щебет птиц, с восторгом и волнением наблюдаете, как жужжа и перегоняя друг друга, мелькают пчелки, перелетая с цветка на цветок, опыляют растения и собирают нектар, который впоследствии превратится во вкусный и полезный для здоровья мед. Неописуемое удовольствие собственноручно снимать и кушать выращенные плоды и ягоды. Все эти условия приятной жизни создает вам сад, а потому я предлагаю всем желающим иметь указанные удовольствия в свободное от основной работы время заниматься садоводством в коллективных и придомных садах.

На посланный 22 января 1944 года в Совнарком проект 19 мая 1944 проект я получил из Главного управления коммунального хозяйства ответ, что мое предложение будет принято во внимание при разработке планов озеленения и организации лесопарковых зон.

27 января 1944 года Ленинград был совершенно освобожден от блокады. Грохот орудий прекратился. Мы постепенно освобождались от ежеминутного страха быть убитыми.

С наступлением весны в Летний сад стали посещать ребята из детских садов, которые, мало разбираясь в происшедшем, весело резвились на площадке у дедушки Крылова, украдкой от воспитателей забегали на газоны и рвали только что показавшиеся желтенькие цветочки одуванчика, что строго воспрещалось. Но, завидев меня, дети все сразу бежали ко мне и просили разрешить им рвать одуванчики. Так происходило почти каждый день. Тогда мы решили следующее: дети разделялись на десятки, от каждого десятка выделялся человек, которому разрешалось зайти на газон, сорвать десять цветков и раздать своей группе. Сколько шума и крика происходило при этой церемонии!

За самоотверженную работу по сохранению Летнего сада в период блокады, за восстановление сада и успешную подготовку его к летнему сезону 1944 года мне в приказе № 11/К от 17 мая 1944 года была объявлена благодарность.

Летом 1944 года ко мне подошли двое военных - мужчина и женщина, с ребенком. Поздоровавшись, они сказали: Не узнали, Петр Кондратьевич? Это мы, которым вы в 41-м году посоветовали пожениться. Мы послушались вашего совета, и поженились. А это наш сын. Мы учим его звать вас дедушкой».

Зная о моей работе в Летнем саду, начальник Управления по делам искусств тов. Загурский и зам. председателя Исполкома Ленинградского Совета депутатов трудящихся тов. Федотова 1 августа 1944 года заехали в Летний сад и пригласили меня поехать с ними в Куоккалу для осмотра и художественного оформления могилы художника Репина по случаю столетней годовщины со дня его рождения. Вся местность от Сестрорецка до Куоккалы была еще не разминирована, везде виднелись красные флажки, а в некоторых местах на деревьях виднелись люди (как их называли - «кукушки»). Ехали мы осторожно, тихо и при малейшем сомнении в прочности дороги мы останавливались, и, только убедившись, что все в порядке, продолжали путь.

Приехав в усадьбу Репина «Пенаты», мы обнаружили там только разбитый сарай и беседку. Дом был сожжен. Могила Репина, находившаяся в парке, была совершенно разрушена, я обнаружил ее по случайно уцелевшему уголку могильного холма, который ранее был четырехсторонней трехступенчатой формы. Теперь на месте могилы была яма-дзот. В разных местах парка в траве мы обнаружили и разломанную решетку ограды.

Тов. Федорова разъяснила присутствующим цель нашего приезда, и мы стали думать, как нам восстановить могилу. Яма была глубокой, а из восстановителей были только начальник местной милиции с помощником. Я предложил яму не закапывать, а, вбив колья, сделать по образцу сохранившегося угла могилы трехступенчатый холм из досок, застлать его еловыми ветками, а на трех ступеньках установить горшки с живыми цветами. Мое предложение было принято, и мы условились так: Начальник милиции взял на себя устройство деревянного холма и заготовку еловых лап, а я, по выданному мне тов. Федоровой документу должен был на следующий день отыскать в садоводстве треста цветы. 3 августа 1944 года, захватив с собой цветы и инструменты, я и несколько рабочих из Летнего сада отправились в Пенаты и оформили могилу. Из Академии художеств приехал профессор Твелькмейер, который устроил постамент и установил бюст Репина. 4 августа в Пенаты прибыли представители многих учреждений Ленинграда, и была устроена гражданская панихида. (см. фото газеты «Ленинградская правда» от 05.08.44г.)

В день победы над Германией начальником Управления культурно-просветительного отдела тов. Рачинским П.И. было дано распоряжение создать особо выдающееся украшение Летнего сада. Оно и было создано в виде украшения берега пруда весьма красивым старинным рисунком, повторяющим орнамент, украшающий карниз дворца Петра I. Этот цветной орнамент был утвержден комиссией охраны памятников во главе с ее начальником Н.Н. Белеховым и старейшим скульптором профессором Мацулевичем Ж.А. Орнамент просуществовал с 1945 по 1956 год, а затем по чьему-то неразумению уничтожен, и, вместо этого памятника Победы, берег пруда огородили железной решеткой, и в карповый пруд вместо карпов пустили лебедей, которые засоряют зеркальный пруд и портят воздух.

После войны у нас было очень много работы. Убирали, залечивали и подсаживали деревья и кустарники. Закапывали траншеи-укрытия и ямы для захоронения скульптур. Выравнивали и перекапывали все газоны. Восстанавливали водопроводную сеть. Восстанавливали все дороги и дорожки. Тяжелое бремя войны свалилось, и все делалось с любовью и удовольствием. Никто из работников сада физически не пострадал, но все были сильно истощены.

Со дня победы над Германией все жители Ленинграда словно проснулись от потрясающего кошмарного сна. А это был не сон, а настоящая страшная война. Радуясь свершившейся победе, все улыбались и радостно смотрели друг на друга.

В один из этих радостных дней я шел по Литейному мосту на Финляндский вокзал. Хотя уже вечерело, солнце еще светило ясно и веяло теплом. На середине моста меня обогнали военные, с восторгом говорившие о том, как будут их родные радоваться, что они уже вернулись. В этот момент я услышал сзади резкие гудки, обернулся и увидел быстро въезжающую на тротуар грузовую машину. Поняв, что вперед я уже не смогу от нее убежать, я прижался к решетке моста как можно ближе. Машина проскочила мимо меня и захватила обогнавших меня военных. Проехав еще немного по панели, она свернула опять на проезжую часть и остановилась. О ужас! Я тотчас увидел тех военных лежащими на дороге: справа и слева от проехавшей машины и одного прямо позади нее. Те, что лежали по бокам, с трудом поднялись и подошли к своему третьему товарищу, что лежал позади машины. Склонившись над ним, они, горько рыдая, приговаривали: «Володя, милый, что мы теперь скажем дома!?» А он лежал неподвижно, вытянувшись во весь рост, с открытыми глазами. Я даже слышал, как под машиной хрустели, ломаясь, его кости. Все окружающие, глядя на эту трагическую картину, плакали.

Взволнованный, со слезами на глазах, я подбежал к стоявшей машине и закричал: «Что вы делаете, изверги!?» Сидевший в машине помощник шофера или грузчик ответил мне: «Это не мы», - и, показывая рукой в сторону вокзала, твердил: «вон он, вот там». Тогда я увидел впереди бежавшего по мосту в сторону человека, который громко кричал: «Задержите, задержите его!». Я понял, что задавившая людей машина не сама заехала на тротуар, а ее сильно толкнула сзади другая большая тяжелогруженая машина, и в результате именно этого толчка та, первая машина, въехала на панель, и тоже побежал в сторону вокзала. Оттуда доносились крики «Стреляй его, стреляй его!!» Приблизившись, я увидел тот самый большой грузовик, окруженный другими автомобилями и толпой людей. Толпа требовала вытащить из машины пьяного шофера и застрелить его на месте. Потом я услышал чей-то громкий голос: «Товарищи, довольно за пять лет погибло людей. Этого мерзавца мы должны не убивать, как на войне, а судить всенародным показательным судом и расстрелять.» Все согласились. Шофера сняли с машины, посадили в другую и куда-то повезли. Пострадавших отвезли в военно-медицинскую академию. Вот какой несчастный случай - с войны пришел, а домой не дошел. Судьба!

В 1946 году я прочитал в газетах постановление о разрешении посадки в городах и вокруг них плодово-ягодных растений. Моей радости не было предела, что моя идея пошла в жизнь, и я еще сильнее стал выступать на всех собраниях с предложением замены декоративных насаждений плодово-ягодными растениями.

Переутомившись за время войны и при восстановлении сада, я 31 марта 1947 года ушел на пенсию.

Любовь к зеленым насаждениям, создающим улучшение жизни людей, я стараюсь привить и молодому поколению, путем участия на их собраниях в учебных заведениях, на праздниках цветов и выставках, устраиваемых Обществом охраны природы. Провожу много бесед с детьми, приезжающими в мой собственный сад от школы, знакомлю их со всеми растениями сада, поясняя им о качестве и пользе каждого растения, а осенью и весной выделяю им из своей коллекции многие сорта лучших растений.

Прошло уже двадцать лет с окончания блокады. Я стал глух и стар, но часто вспоминаются мне, и даже иногда снятся ужасы падающих бомб и снарядов, разбивающих здания, которые, разрушаясь, погребали под собой домашний скарб, уже мертвых и еще живых, искалеченных людей, которые рыдали, плакали и неистово взывали о помощи. Люди, находившиеся в это время на улицах с трудом передвигаясь от истощения, торопились в сады, лезли, давя друг друга, в ущелья-бомбоубежища. Вспоминается мне унылость Летнего сада с захороненными в землю Музами, Аллегориями, Яном двуликим, со сложенными в штабеля снарядами, видневшиеся в разных местах сада входы в бомбоубежища - надежду людей на спасение от налетавших со всех сторон гитлеровцев.

По прошествии первой блокадной зимы снаряды увезли, и в Летнем саду появились еле передвигавшие ноги сотрудники ближайших музеев и учреждений, которые раскапывали свободные места на газонах и сеяли свеклу, морковь, сажали глазки картофеля и выращенную в комнатах рассаду капусты и кабачков.

Как-то раз, проходя мимо огородников, я услышал слова сожаления по поводу того, что они сегодня пришли пропалывать растения, хотя в такой солнечный день они могли бы вынести на солнце и посушить какую-то одежду. Мне при всем унынии стало даже смешно и досадно, что когда надо выпалывать сорняки, чтобы лучше росли овощи, необходимые для пропитания, они болтают о просушке какой-то одежды. О чем я им почти грубо и заявил. На что они вежливо отвечали, что они работники отдела этнографии Русского музея, и что у них в музее много старинной одежды, которую необходимо сохранить.

Тогда я извинился, сказав, что я не знал, о какой одежде они толкуют, и. Усмехнувшись, поинтересовался, не пригодится ли им в качестве экспоната мой костюм, в котором я в 1897 году пришел в Петербург из рязанской деревни. Костюм этот состоял из самотканых рубахи и порток, а также лаптей. Они с интересом прослушали мой рассказ о походе в Петербург, и сказали, что моя одежда им подойдет как экспонат русской одежды конца 19 века, и просили сохранить этот костюм до конца войны, а потом передать его к ним в музей.

Об этом разговоре я позабыл, но костюм сохранил как память о своем пешем путешествии из деревни в Петербург. Однажды, по прошествии многих лет с окончания войны - в 1962 году, я прочитал в газете небольшую заметку о том, что в Эрмитаже открывается этнографический отдел, и что граждан, имеющих какую-либо старинную одежду, просят передать ее Эрмитажу. Тут я вспомнил блокадный разговор о костюме с работниками музея, пошел в Эрмитаж и рассказал им о своем костюме, они очень заинтересовались и просили принести им его. Я снес. Они его охотно приняли, а через месяца два прислали мне благодарность за подарок Государственному Эрмитажу с указанием, что мой костюм войдет в состав коллекции одежды крестьянских слоев населения России.

С этим костюмом был связан еще один примечательный случай. В 1930-м году, когда собирали ценности, кто-то из жителей Ольгино сообщил работникам НКВД о том, что я живу в Ольгино с дореволюционных времен, и, наверное, имею ценности. Они и пришли ко мне. Но мы с женой в этот день ушли в гости к знакомым. Дома был только наш пятнадцатилетний сын. Они спросили, где родители. Он отвечал, что ушли в гости, а куда, он не знает. Они предложили ему пойти вместе с ними поискать родителей. Он водил их к нескольким нашим знакомым, но нас с женой там не оказалось. Тогда ему предложили вернуться домой и показать, где у родителей хранятся ценности. Сын показал им все, что хранилось в доме, но никаких ценностей не обнаружили. Спросили, не хранятся ли где-то еще вещи, он сказал, что еще хранятся вещи над сараем в сундуке. Очень заинтересовались они этим сундуком. А мы в этот сундук складывали обычно сезонные вещи: летом зимние, а зимой - летние. Разбирая эти вещи, они обнаружили аккуратно свернутый и тщательно завязанный пакет. Что за пакет, спрашивают. А сын сказал, что, мол, в пакете папин костюм, в котором он из деревни пешком пришел и очень с тех пор бережет. Не поверили, развязали пакет, и нашли в нем те самые лапти с портками и рубахой. Сложили это все обратно, спустились вниз, написали бумажку, что они очень извиняются за беспокойство - их неправильно информировали.

Очень хотелось бы сейчас увидеть тех детей, что по окончании блокады приходили играть и резвиться в Летний сад. Теперь, наверное, они выросли большими, а у некоторых, может быть уже есть такие же дети, какими они сами были во время войны.

Где-то тот юродивый мальчик, который каждый день посещал Летний сад и спрашивал каждого встречного: «Ты еще жив?» Наверное, это один из тех, кто остались живыми из разрушенных домов.

Очень желательно было бы видеть начальника склада снарядов и врача стоявшей в Летнем саду войсковой части, которые велели своему сыну называть меня дедушкой.

Лобанов Петр Кондратьевич.
1965 год.